Верховенство права и the rule of law: трудности перевода

Любое понятие, которым мы пользуемся в тот или иной промежуток времени, вряд ли можно считать чем-то своеобычным. Как предполагал Мишель Фуко, понятия приобретают значения в зависимости от обстоятельств, складывающихся в той местности и в тот исторический период, в которых протекает проблематизация этих понятий. Именно проблематизация открывает возможности для конструирования широкого разнообразия смыслов окружающей нас реальности.

Пожалуй, сложно представить себе наиболее подходящий момент в истории России для проблематизации the rule of law, чем момент, который мы переживаем сейчас. Имперская Россия рассматривала закон как выражение воли самодержца, юридические дебаты вокруг справедливости, парламентаризма и прав человека зачахли с началом первой мировой войны, только и успев начаться. Советский закон, как известно самый справедливый в мире, быстро принял функциональную форму – перед ним была поставлена задача воспитать истинного коммуниста, человека будущего, который сам же это будущее для себя построит. Современная Россия взяла иной курс: это был курс на построение демократического, правового государства. 1990е годы ознаменовались началом переходного периода – бурными реформами и переделом собственности. Неумелое руководство, ведомое профессиональным строителем, казалось, отвечало всем требованиям сразу: оно было и по-советски авторитарным, и по-демократически свободолюбивым. Однако абсурд не мог продолжаться вечно, и в новом тысячелетии Кремль заняли профессиональные юристы. Правда, способствовало ли это снижению абсурда в нашем государстве – большой вопрос.

Чему это все же должно было бы способствовать, так это началу нового витка развития юридической теории, проблематизации новых правовых концепций, в том числе тех из них, которые активно используются на так называемом «Западе». Безусловно, одной из самых важных в период перехода к демократии становится идея the rule of law, как некоей основополагающей системы, организующей все правовое пространство в демократическом государстве и – в «эпоху глобализации» – на межнациональном уровне.

Однако кажется вполне естественным, что значение the rule of law в России должно пройти определенную стадию усвоения через академическую дискуссию и реальное использование в системе государственного управления. Наши политические лидеры уже предложили свои трактовки этого понятия. Путин часто повторял и повторяет, что он выступает за «диктатуру закона». В этом отношении перевод the rule of law как «верховенство права» следует такой путинской логике. В данном случае закон ставится в приоритетное положение, а его субъекты в обязательном порядке обязаны ему следовать. С другой стороны, такое понимание описывает политическую систему, в которой кодексы и прочие правовые акты являются верховной властью в государстве. Такая система еще называется Rechtsstaat. В Rechtsstaat государство подчиняет себя своим собственным законам, которые оно само может изменить в соответствии с имеющимися законными (!) процедурами; иными словами, государство не подчиняется ничему – вот что такое «диктатура закона» (Kahn 2006, The Search for the Rule of Law in Russia. Georgetown Journal of International Law, 37: 365). Проследить эффект от такой трактовки the rule of law можно на путинской выборной системе – правила игры изменены настолько, что результат многих выборов в стране представляется очевидным.

Другой президент склонен путаться в оценках и менять свою позицию: от демонстративно диктаторской до либерально-демократической. Тем не менее, в его словаре есть иное понятие – «правовое государство», – которое, с одной стороны, можно считать прямым переводом Rechtsstaat, а с другой, следует учесть многозначность используемого в этом словосочетании прилагательного. «Правовой» не всегда связан с «правом», но может также означать «права»! Это двусмыслие дает почву для дальнейших размышлений. Представляется весьма удачным сочетание прав и права (the rights и the law) при переводе the rule of law. Здесь словно уже терминологически заложена глубокая суть этого понятия: ведь права значительно выше не только закона, но и государственной власти – правитель не в праве законодательно изменять права, их действие прямое и, по большому счету, не требует кодификации. Следовательно, «правовое государство» в русском языке гораздо ближе по смыслу к оригинальному понятию the rule of law.

Впрочем, мне не хотелось бы защищать здесь позицию Медведева. Истину относительно данного имплантанта (я имею в виду не Медведева, а the rule of law) и его судьбы на новой российской почве должна решить своевременно возникающая академическая дискуссия. История уже выстроила декорации: проблема правового государства и диктатуры закона уже стала для нас актуальной. Дело за малым – дать жизнь новому для российских реалий концепту, родить его через эту проблематизацию. Чему, я надеюсь, послужит и данный международный форум.

Реклама

Об авторе Alexander Kondakov

Исследователь, Общество и право (ЦНСИ), Санкт-Петербург, Россия
Запись опубликована в рубрике право, социология с метками , . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s