Демократический дефицит

Этот текст был начат более полутора лет назад, но так и не закончен. В складывающейся сегодня ситуации в России, мне показалось, что он может быть опубликован в качестве наброска к анализу современного выборного права в стране.

Демократический дефицит разными средствами: исключение demosa из политики России и Европейского союза

Александр Кондаков

Политические измерения России и Европейского союза вряд ли могут быть предметом адекватно сравнения. Тем не менее, есть в них определенные точки соприкосновения. Любопытно, что напрашивающимся параметром для сравнения может стать печально известная идея о демократическом дефиците. Не смотря на то, что эта идея может иметь разное содержание в России и ЕС, в общем и целом она состоит в исключении demosa – народа – из политики. Представленный анализ является попыткой раскрыть механизмы и черты этого процесса, а также опасности, к которым он может привести. В работе предлагается сравнительный анализ, который, с одной стороны, делает некоторые выводы более очевидными, а с другой, проводит параллели для более полного понимания исследуемого процесса. Анализ раскрывает вопросы конструирования дисциплинированной субъективности в ситуации демократического дефицита, то есть, иными словами, рассматривает конструкт дисциплинированного demosa.

Ключевые слова: Россия; Европейский Союз; Демократический дефицит; Субъективизация

Введение

Сегодня в демократических либеральных странах институты политической власти должны бы быть легитимированы народом, чтобы функционировать компетентно как на национальном, так и на международном уровнях. Одним из наиболее распространенных способов легитимации политической власти является организация демократических выборов всем обществом своих представителей в определенные институты, способные порой делегировать полномочия на другие уровни. Эта система известна в Европе со времен свободных городов Древней Греции. И с тех самых пор она считалась весьма проблематичной, ее способность гарантировать успех в осуществлении власти народом ставилась под вопрос.

Без должного внимания к деталям, изучаемым широким разнообразием критически настроенных к демократии исследователей, в этой работе я фокусируюсь на самой необходимости легитимации власти демократическими механизмами. Проблема в данном случае может состоять в том, что пути организации процедур выборов сами по себе способны вести к уменьшению шансов на демократический исход этого процесса и, в конечном счете, приводить к демократической узурпации государственной власти. При помощи определенных средств власть имущие способны обеспечивать демократическую легитимацию собственной власти без непосредственного участия народа в этом процессе. Это положение вещей может считаться систематически перверсивным и приводить к формированию несправедливого общества неравных людей. Субъективность, свойственная такому «демократическому» устройству, порождает не свободного человека, но дисциплинированный субъект, тренированный так, чтобы «правильно» отдавать свой голос в нужный момент.

Здесь также необходимо отметить тот факт, что современность выработала множество способов легитимации политической власти. И не каждый из них претендует на то, чтобы быть демократическим. К примеру, участие demosa изначально проблематично в некоторых аспектах политической жизни Европейского Союза. Тем не менее, судя по складывающейся ситуации, такой способ легитимации власти, который выбрали чиновники ЕС, способствует формированию политически активной субъективности и – парадоксально – ведет к конструированию более свободной и справедливой ситуации. Этот путь легитимации власти тесно связывается с понятием прав человека. Данный концепт содержит в своей дискурсивной «природе» механизм легитимации в виду того, что поддерживается он силами «всех людей на планете».

В работе анализируются оба описанных пути легитимации власти – демократические выборы народных представителей и действия властей от имени универсализированного социума. Для иллюстрации первого пути изучаются законодательные основы выборного права в Российской Федерации, стране, где демократия отягчается формализацией процесса легитимации. Второй путь рассматривается через призму дискурсивных практик в политике Европейского Союза, то есть тех регулятивных процессов, которые влияют на переход от собственно конституционных преобразований к конституционализму в формировании институтов власти ЕС. Не стоит считать ни один из описанных ниже путей идеальным. И все же следует предположить, что при определенных условиях, исключение demosa из политики может сказаться на общей демократической ситуации в обществе значительно положительнее, чем его «активное» участие в формировании власти страны. Более того, прямое включение народа в политические процессы становится все проблематичнее в ряде стран, многие люди теряют интерес к выборам собственных государственных «менеджеров». В то же время полное исключение народа из участия в политической жизни ведет к возникновению разного рода искушений для власти. Следовательно, пути формирования политической власти без участия demosa, но при сохранении гарантий свободы для этого самого demosa становятся актуальными проблемами современной науки.

Пути демократии

Участие людей в политике часто ассоциируется с демократией. Демократия – это способ, которым люди превращаются в demos. Как следует из перевода термина с греческого языка, демократия – есть «власть народа». С этим определением готовы согласиться и многие компетентные эксперты (см. главным образом, Beetham 1993: 6; Holden 1993). Следовательно, предполагается, что сами люди руководят политикой страны, обеспечивая демократичность этой политики. Что означает это «руководство» на деле и что конкретно люди должны делать, чтобы обеспечивать демократию, – это уже гораздо более туманные и проблематичные вопросы, чем может показаться на первый взгляд. Определение демократии в этой связи следует как минимум двумя разными путями. Во-первых, процедурное определение демократии, которое связывает выражение политической народной воли с легитимацией государственных институтов власти, делегированием им полномочий на осуществление политических решений. Во-вторых, это способ определения демократии через ее реальные последствия.

Первый способ ассоциируется с формалистским подходом к демократии. В данном случае демократия – как участие людей в политической жизни своей страны – сводится к формам изъявления «общественной воли»: выборам представителей, политическим демонстрациям, общественному контролю и т. п. Этот подход содержит легко уловимые черты, подразделяемые на два этапа: период выборов и период между выборами (Dahl 2003: 50). Будучи осведомленными обо всех возможных альтернативах, люди изъявляют собственную волю, формулируемую в избирании своих представителей. Затем представители народа производят законы, управляют государством на основе конкурентной политической борьбы и в соответствии с законами, ими самими принимаемыми. Представители народа могут изменять законы до тех пор, пока люди согласны с этими изменениями.

В период между выборами demos также может активно участвовать в артикуляции политики, корректировке избранного пути, оценке деятельности выбранных представителей через широкое разнообразие демократических способов волеизъявления: манифестаций, открытых писем, поддержки курса определенных партий, подписку петиций и так далее. Важно, чтобы основные требования к осуществлению этих действий были соблюдены – гарантии свободы слова и свободы собраний. Однако это не обеспечивает влияние людей на политическую власть. Проблема влияния народа на правительство считается весьма сложной в политической теории, поскольку «четыре элемента – действие, гражданство, влияние и политические последствия – необходимы для обеспечения участия народа» в политике (Brady 1999: 737). Но если гражданское действие может обеспечиваться достаточно легко, то влияние действий граждан на государственное управление таким образом, чтобы они приводили к желаемым последствиям – дело весьма непростое. Воля граждан может входить в конфликт с волей избранных ими представителей.

Правдой будет и то, что сегодня участие demosa в политике весьма лимитировано. Сложно представить себе, как можно вовлечь все общество целиком в реальную государственную политику. Выборы доступны лишь тем, кто согласен с существующим политическим modus’ом: опасные для системы точки зрения будут отвергнуты этой системой по принципу самосохранения. Так и публичные демонстрации способны влиять на власть только в том случае, если их участники могут включить свои требования в существующий политический дискурс. Однако в этом случае требования нормализации определенных дискурсов в рамках общей политической дискуссии оказываются за порогом. Маргинализированные точки зрения встречают препятствия на пути к нормализации. К этим маргинальным позициям можно отнести огромную часть требований меньшинств.

Такая система не способна удовлетворить широкий спектр социальных групп, но лишь работает над успокоением «большинства». Так данная ситуация превращается в простую власть большинства или электоральную автократию. Такая система является одним из наиболее сильных механизмов легитимации власти. Сами люди, из которых политические силы формируют большинство, отдают свою власть политикам, поддерживают действия своего правительства. Власть, таким образом, проистекает из своего самого легитимного источника – народной массы.

Другой подход к пониманию демократии – это оценивание ее результатов. То, во что демократия должна бы выливаться, – это не легитимация власти, а качественное правовое улучшение жизни людей (demosa). В этом случае существенного значение не имеет, легитимна власть или нет. То, что имеет значение, – есть удовлетворение правовых требований все бóльшего и бóльшего числа людей.

В этой конкретной ситуации демократия не ограничена процедурами выборов и общественными акциями в виде демонстраций по поводу важных вопросов. Здесь демократия – это процесс легитимации власти без участия demosa, но во имя его. В этом смысле demos рассматривается в качестве универсального целого. Следовательно, легитимация становится возможной через задействование нескольких всеобщих концептов, в идеале призванных служить всем людям на планете: права человека, равенство и правовое государство. Эти концепции имеют силу легитимировать власть, с одной стороны, и ограничивать ее, с другой.

«Права человека» – это благовидная идея, продвигаемая огромным количеством международных организаций и некоторыми отдельно взятыми странами. Ее история уходит корнями в естественную теорию прав, свойственных каждой человеку по факту рождения. Однако «нет ничего естественного или неизбежного в организации общественной и политической жизни вокруг идеи прав человека. Более того, определенный список прав, который мы воспринимаем как обязательный к исполнению сегодня, отражает случайный ответ на исторически особые условия» (Donnely 1999: 84). Смысл идеи заключается не в том, что она предоставляет человеку (не в правах), но в том, как она ограничивает государственную власть. «Современные международные (и региональные) режимы прав человека являются механизмами управления, через которые осуществляется мониторинг отношений между государствами и их гражданами (ibid: 85).

Приняв важность возможности ограничивать власть государств правами человека, мы должны ответить на вопрос, как именно действует это ограничение. Концепция политического равенства, возникающая внутри демократического либерального дискурса, кажется вполне адекватной в этом отношении идеей. Как считает Анн Филлипс, «[д]емократия никогда не является просто системой организации выборов правительства. Она также несет с собой сильное убеждение в реальной равноценности граждан» (1992: 2). Это означает, что каждый человек равнозначно ценен. Философски, эта ситуация скорее относится к идеальному миру концептов и идей. Политически, равенство рассматривается как система включения в общество всех людей на условиях принятия их особенностей. Эта идея заставляет государства принимать те группы людей, которые могли быть несправедливо репрессируемы/терпимы раньше.

Сам этот процесс заключен в рамки правового государства, которое гарантирует продолжительность курса. В своем строгом смысле, «правовое государство» «означает, что люди должны соблюдать закон и управляться им» (Raz 2002: 212). Однако это определение взывает к жизни вопрос о несправедливом законе, который должен в любом случае соблюдаться. Следовательно, необходимо уточнить, каким же образом «правовое государство» делает скорее вклад в справедливое правосудие, чем в несправедливую авторитарную систему. Как сам Джозеф Раз считает, в этом случае «правовое государство» – есть доктрина, и «один из наиболее важных принципов этой доктрины [состоит в том,] что создание конкретных законов обусловлено открытыми и относительно стабильными общими правилами» (ibid: 213).

Эти общие правила в свою очередь управляются двумя другими принципами, уже описанными выше: правами человека и равенством. Эти концепции организуют закон и законотворцев: они принуждают государство равнозначно уважать человеческое достоинство в рамках основного способа выражения государственной воли – закона. Подчинение принципам правового государства требуется от власть имущих перед вступлением на государственные посты. Эти принципы призваны провести государственных деятелей через весь путь их карьеры и максимально удалить их от искушения нарушить закон. Три составляющие идеальной модели современного либерального государства находятся в системной взаимосвязи друг с другом, и эта связь обеспечивает их работоспособность.

Не подлежит обсуждению, однако, и то, что описанные модели не требуют прямого участия общественности для того, чтобы оставаться легитимными. Потенциал легитимации произрастает из самой сути прав человека, равенства и правового государства без какого-либо заметного участия demosa в этом процессе (за или против прав человека голосовать не требуется). Тем не менее, в рамках данного подхода существует важный механизм легитимации самих концептов и власти, подчиненной им: это результаты, которые работа концептов оказывает на жизни общества и каждого индивида. Провал в этом процессе приводит людей в суд с исками против своего государства – это и есть показатель отсутствия успеха.

Демократическое участие, выражающееся в выборах, приводит к формализации демократии. Это, в свою очередь, приводит к легитимации автократий, которые не имеют ничего общего с демократией. Подчинение принципам прав человека, напротив, ограничивает государственную власть и приводит к равенству, гармонирующему с философией демократии как нельзя лучше.

Российский путь

Уже не для кого не является сюрпризом, что Россия отклоняется от демократических принципов в своей политике. Доказательства этого тезиса появляются в разных работах разных ученых постоянно (см., Myagkov & Ordeshook 2008; Myagkov et al. 2008; Shpilkin 2009; Kailitz & Umland 2010; Dawisha 2010). Исследователи указывают, что демократические преобразования в России находятся под большим влиянием беззакония, совершаемого правящими кругами, которое выражается в использовании административного ресурса, манипуляции информацией и финансовыми потоками во время предвыборных кампаний, махинациями во время подсчета голосов после выборов. «Только кремлевские апологеты и фанатики Путина могут с уверенностью утверждать, что российские выборы соответствуют стандартам демократии» (Myagkov & Ordeshook 2008: 2).

Все эти проблемы находятся в поле беззакония того или иного сорта. Понятно, что использование политических технологий и манипуляция информацией в СМИ запрещены. Принцип равного представления кандидатов во время их предвыборных кампаний закреплен законодательством (напр., ст. 55 ФЗ N 51 (2005) О выборах депутатов Государственной Думы Федерального Собрания Российской Федерации). Но с 1999 года «результаты выборов не отражали больше ни предпочтений информированного электората, ни справедливой конкуренции между разными политическими программами» (Kailitz & Umland 2010: 10). Мошенничество также не способно сделать достойный вклад в демократические преобразования. Согласно статистическому анализу Шпилькина (2009), правящая партия потеряла бы как минимум 10% голосов в 2007 году, если бы голосование подсчитывалось корректно. Если учесть, что остающаяся часть голосов была завоевана при помощи использованного административного ресурса и манипуляций, то появление партии в Государственной Думе вообще ставится под сомнение. Эти соображения питают убежденность в том, что мнение demosa больше не имеет значения, коль скоро demos постоянно и напрямую обманывается.

Однако, по моему мнению, данная ситуация еще не является основанием, чтобы выносить российской демократии смертельный диагноз. Все формы манипуляций и махинаций могут рассматриваться как временные явления несправедливых властей. Эти действия могут быть прекращены, как только люди захотят их прекратить. В конце концов, они были частью сделки, предложенной правительством: передайте мне всю полноту власти, разрешите мне нарушать закон на какое-то время, чтобы обеспечить стабильное и процветающее государство в будущем. После катастрофы 1990х некоторые слои общества пошли на эту сделку, многие согласились молчать, чтобы сделать передышку и приняться за построение демократии чуть погодя с новой силой и энтузиазмом. Временный характер данного режима стал основой легитимации его нелегитимной власти. Когда часть олигархов, старых бюрократов и их марионеточные телекомпании были под давлением, люди пассивно наблюдали за происходящим, повторяя как мантру: «все это только временно, это не наше дело», и тем самым легитимируя угнетающую власть.

Тем временем новый режим обосновывался в удобных креслах Кремля с надеждой на долгое и славное правление: он проникал в законодательство с целью его изменения, установки правил игры, с точки зрения которых беззаконие окажется вдруг абсолютно законным. Таким образом, я в своем анализе не буду рассматривать нарушения закона, совершенные путинской властью, но опишу новые «анти-легальные» нормы права, которые определяют существование режима в рамках закона, легитимируют его власть, отстраняя demos от участия в политике страны.

Любой системе, которая стремится казаться демократической, необходимо подчиняться закону. Эта идея ассоциируется с правовым государством, понятым в его прямом смысле. Однако правовое государство скорее отсылает к пониманию права, как системы, обеспечивающей качество правовых норм, а не подчиненность любым существующим законам. По словам Джеффри Кана (Kahn 2006: 365),

««правовое государство» не является синонимом с «государством закона» или «государством, управляемым через закон». Эти последние описывают политическую систему, в которой кодексы и прочие правовые акты являются верховной властью в государстве в силу приверженности формальным процедурам принятия законодательных норм и кодексов. Такая система еще называется Rechtsstaat, и не является тем, что я называю правовым государством, в котором правительство подчинено законам. В Rechtsstaat государство подчиняет себя своим собственным законам, которые оно само может изменить в соответствии с имеющимися процедурами; иными словами, государство не подчиняется ничему.»

Под властью Путина Россия сделала несколько широких шагов к этой системе «государства закона». Как описывает Кан, в этой ситуации государство может менять закон, чтобы адоптировать его для своих нужд. Так и происходит в России сегодня, где законы меняются, чтобы обеспечить продолжительность существующей власти. В моем анализе изучаются нормы права, которые были приняты, чтобы отреформировать систему выборов в стране и поведение народа в период между выборами.

Второй срок президентства Путина отмечается активной закнотворческой деятельностью. Правила выборов были изменены в этот период вместе со многими другими нормами, регулирующими социальную сферу государственных обязательств.

Государственная дума РФ является представительным органом страны. Представители в Думу выбирались двумя разными способами. Во-первых, голосующий должен был выбрать политическую партию, программа которой ей импонировала. Члены партии, находящиеся в специально создаваемом списке, могли войти в Госдуму, если партия побеждала на выборах. Во-вторых, человек избирал депутатов из числа одномандатных кандидатов – просто политического или общественного деятеля, способного продвинуть идеи, близкие избирателю, в Госдуме. В результате Дума составлялась из партий и примыкавших к ним «одномандатников». Партии во время дискуссии в Думе продвигали законодательные инициативы не только среди своих политических оппонентов, но и среди свободных от требований партийного членства людей. Такая система должна была обеспечивать демократичность принятия решений в Думе.

Более того, demos имел возможность проголосовать против всех на выборах. Если все кандидаты казались избирателю неубедительными, она могла выразить эту точку зрения в избирательном бюллетене. Больше пятидесяти процентов таких точек зрения могли привести к тому, что ни один из кандидатов, участвовавших в выборах, не сможет попасть в орган власти, куда он так стремился, выборы будут переназначены, а кандидаты прошлых выборов не смогут принять в них участия. Этот принцип обеспечивал широкий спектр альтернатив, который должен сопровождать каждые выборы.

Для того, чтобы считать результаты выборов легитимным было необходимо, чтобы 45% людей, которые могли проголосовать сделали это на самом деле. Если, например, только 35% «электората» (потенциальных избирателей) появилось бы на выборах, результат не засчитывался бы и новый тур выборов был бы организован. Естественно, что те политики и партии, которые участвовали в предыдущих выборах, не могли принять участие в выборах еще раз.

Все эти меры, по всей видимости, были весьма нежелательны для тех, кто добирался до власти, потому что эти правовые положения, предполагали большую степень ответственности за деятельность правительства. Но если кто-то хочет нарушить закон, обычно у этого человека нет желания нести за это ответственность. Однако если он имеет власть изменить закон под свои требования, чтобы впредь не нарушать его, он пользуется этим шансом. Режиму Путина было необходимо устранить правовые нормы, которые являлись препятствиями на пути к абсолютизации власти. Таким образом, пункт «против всех» был удален из бюллетеня для голосования, независимые кандидаты больше не могут принять участие в выборах. Более того, теперь даже одного избирателя достаточно, чтобы признать выборы состоявшимися (см., ст. 70 ФЗ N 67 (2002) Об основных гарантиях избирательных прав и права на участие в Референдуме граждан Российской Федерации).

Для того чтобы Государственная Дума стала более монолитной, состоящей из единой и управляемой политической партии, было также необходимо закрыть доступ в Думу для прочих партий. В законодательном органе власти находилось несколько либеральных партий. Они обычно получали менее 7% голосов на выборах, но часто голосовали вместе, создавали коалиции, шли против существующих президентских партийных проектов. Для их политического убийства были сначала запрещены объединения во время голосований, а затем проходной барьер для попадания в Думу был поднят до 7% (см., ст. 82 ФЗ N 51 (2005) О выборах депутатов Государственной Думы Федерального Собрания Российской Федерации). Это способствовало созданию безальтернативного процесса выборов. Эта ситуация также внесла свой вклад в уменьшение интереса к выборам: если в 2000 году только 15%[1] людей сказали, что они не будут участвовать в выборах, то в 2007 25%[2] выбрали этот вариант. Но на этот раз их мнение было бы не важно в любом случае, потому что и одного человека достаточно, чтобы избрать парламент России.

Путин также прекратил практику выборов глав регионов России и республик Российской Федерации. Теперь они назначаются региональными парламентами по рекомендации президента (см. ст. 18 ФЗ N 183 (1999) Об общих принципах организации законодательных (представительных) и исполнительных органов государственной власти субъектов Российской Федерации). Такая ситуация делает их ответственными перед вышестоящей властью страны, но не перед народом. Demos был отстранен от процесса формирования своего правительства в регионах при помощи простого и прямого решения, хотя и оправдываемого как временное.

Что касается всего этого законотворчества, нельзя утверждать, что оно совершенно анти-демократическое. Эти правовые нормы преобразовывают демократию и ее субъект (demos) в совершенно новое состояние. Демократия становится формальной, а demos – инструментом легитимации власти. Демократия в рамках нового избирательного права представляет собой набор пунктов, обязательных для выполнения: политическая власть должна быть избрана народом; люди должны участвовать, делая выбор из нескольких вариантов; легитимная власть есть та власть, которая получает большинство голосов. Demos существует в своей пассивной форме: вместо того, чтобы делать относительно свободный выбор, люди должны узаконить единственную существующую «альтернативу». В этом случае, однако, следует говорить о формальной или мобилизационной демократии —  такой ситуации, при которой воля народа используется для легитимации существующей власти, а реальной оппозиции и альтернативы нет.

Российское избирательное право является отражением поворота государства от развития демократии к созданию электоральной автократии. Характерные черты этого процесса хорошо видны: мобилизация электората в нужный момент, чтобы тот сделал правильный «выбор»; формально демократические правила выборов; легитимация власти через народное голосование в ситуации отсутствия политической альтернативы правящему режиму. В этих условиях государство придерживается закона, который оно создает для того, чтобы легализовать незаконные и недемократические действия. Формально режим считается демократическим, так как он соблюдает демократические требования – иточником власти остается народ. Но по существу это не имеет ничего общего, ни с демократией, ни с правовым государством.

Избирательное право конструирует и особый вид субъекта из российских граждан. Это дисциплинированный субъект в терминах Фуко. Этот demos угнетается и его поведение сводится к мобилизации во время выборов. Но, как утверждает Фуко, даже дисциплинированный субъект способен на сопротивление: «Независимо от того, какой страшной может быть какая-либо система, всегда остается возможность сопротивления, непослушания и формирования оппозиционных группировок» (Foucault 1984: 245). Надо признать, однако, что, в настоящее время формы сопротивления также весьма ограничены.

В этот момент я подхожу к периоду между выборами, когда demos может попытаться выразить свою точку зрения при помощи инструментов, предлагаемых либеральной системой: общественными акциями, демонстрациями и судебными исками. Российские законодатели также позаботились об этой сфере существования demosa. В соответствии с Федеральным законом N 54 (2004) «О собраниях, митингах, демонстрациях, шествиях и пикетированиях», проведение публичной акции должно сопровождаться заблаговременным предупреждением местной власти о таком намерении, поступающим в бюрократический аппарат за десять суток  до соответствующей акции (статья 7). В этой связи, власти имеют возможность санкционировать публичную акцию или запретить ее, если они находят процессуальные ошибки или иные препятствия в осуществлении акции (статья 12). Эта правовая норма подчиняет demos местным чиновникам, пляшущим под дудку Кремля. Следовательно, не остается места для сопротивления и в рамках правовой системы России, но лишь в пространстве «незаконных» акций. Хотя, что законно и что незаконно, – вопрос туманный в сегодняшней России.

Подводя итог, необходимо повторить, что Российское законодательство запирает демократию в темный шкаф. Демократия в России существует как система формальных шагов, которые обеспечивают власть легитимацией через выбор, сделанный без учета альтернатив. Такая ситуация не субъективирует demos в демократическом смысле, но конструирует электорат – дисциплинированный и субъективированный политической волей. Возможна ли демократия без demosa? Как минимум один ответ уже есть: Да, дрессированная демократия!

Ценности Европейского Союза

Европейский союз часто критикуется за создание системы недемократических институтов (Marquand 1979; Andersen & Eliassen 1996). Новый виток этой критики возник после провала голосования по поводу конституции в 2005 году. Европейский demos голосовал против конституции. Или, возможно, никакого пан-европейского demosa и не существует, чтобы создать ЕС демократическими средствами. Однако, власть имущие не оставили конституционный проект с такой легкостью. Власти ЕС приступили к созданию своей политической структуры, не смотря на демократический провал. Они узаконили его при помощи старой риторики «общего блага» для всей Европы. Кажется, что ЕС не нуждается в демократической легитимности, чтобы самосоздаваться и успешно работать в политическом измерении на местном и глобальном уровнях. Как утверждает Иржи Пржибань (Přibáň 2009: 443),

«Пока принцип национального суверенитета – суверенитета «народа» – обеспечивает систему демократической легитимностью, политические партии борются с целью завоевать власть, завоевав большинство голосов «народа», и, следовательно, формируют правительство, проводящее политику «для народа», которая может быть рекурсивно оценена общественностью, повлиять на политические предпочтения и, таким образом, сделать свой вклад в процессы конструирования политического большинства в будущем.

Такая циркуляция власти не существует в ЕС.»

Вместо того чтобы рассуждать об автократии, которая обычно связывается с отсутствием демократической легитимации политической власти, Пржибань использует теорию автопоэтических социальных систем. В этом смысле, Европейский Союз конструирует себя через систему взаимо-референтных понятий, которые делают результат европейской политики демократическим. И все же весьма проблематично оставить проблему политической воли как конститутивной силы ЕС в стороне.

Отмечалось, что в ЕС была предпринята попытка создания системы «управления без правительства» (‘governance without government’) в рамках контекста «политики всех политик» (Wiener 1998). Демократичность характера этой системы была поставлена под сомнение, равно как и возможность лимитирования власти на наднациональном уровне. Отсутствие участия народа в европейской политической жизни рассматривается как нечто опасное для самих людей Европы, так как именно demos должен был обеспечить разделение власти на конституирующую и конституируемую (Wintgens 2001: 279). Если политическая власть конституирует сама себя, нет никаких причин утверждать, что она должна нести ответственность за свои действия пред народом. Это ситуация, которая вполне соответствует российской действительности в настоящее время.

Голосование по поводу конституции было организовано с целью предоставить людям конституирующую власть, которой ЕС так не хватало. Провал голосования вызвал к жизни старые добрые идеи о легитимности власти в ЕС: эта дискуссия повернулась в сторону конституционализма – создания конститутивной власти из воображаемых европейских политических традиций. Эти традиции должны были оправдать недемократическую конститутивную легитимность, основываясь на универсальных гуманитарных принципах, таких как права человека, в первую очередь. Это понятие по своей сути содержит силу легитимации – во имя народа – и считается фундаментальной европейской ценностью вместе с принципами правового государства. Приверженность правам человека и правовому государству было принято как само собой разумеющееся государствами-основателями Союза. Однако никаких формальных критериев не предъявлялось до расширения ЕС на Восток, где этим принципам не так очевидно предавалось первостепенное внимание (Přibáň 2010: 15). Кодификации прав человека в ряде договоров (в Лиссабонском договоре, в том числе) вносит свой вклад в инструментализацию правового государства и его обязательный характер для государств-членов.

Понятия прав человека и правового государства обращаются к разного рода политическим вопросам. Один из них связан с ограничением политической воли. «Почти все ученые согласны, что правовое государство означает верховенство закона над правительством, или иначе говоря, управление государством в соответствии с законом» (Kahn 2006 г., стр. 364). Неприкосновенность прав человека предотвращает «злоупотребление политической властью и ее пренебрежение нуждами общества, в частности меньшинств» (Blokker 2010: 77). Это означает, в таком случае, что, с одной стороны, эти концепты легитимируют власть от имени народа; а, с другой стороны, они же регулируют отношения между государством и народом при помощи механизмов ограничения власти правителей.

Переориентация от создания конституции (неудавшейся) на конституционализм не делает ЕС демократическим институтом в обычном понимании, однако конструирует демократическую систему, если определять ее через конкретные результаты политики. Тем не менее, приверженности правам человека и принципам правового государства недостаточно. Люди должны иметь возможность выражать свою волю. Отсутствие заинтересованности в избирателях обеспечивает также незаинтересованность в политических демонстрациях со стороны народа. Возможность выразить свою точку зрения обеспечивается свободой слова и собраний в традиционной демократии. Но как же такая цель может быть достигнута в таком международном квази-институте, как ЕС?

Роль судебных органов является очень важной в этой связи. Вместо того, чтобы заявлять о своих правах на улицах европейских городов, Европейский политический субъект должен обратиться в Европейский суд по правам человека. Акции, демонстрации и всевозможные пикеты заменяются на индивидуальные иски граждан против своих государств. В судебном зале принцип равенства гарантируется судебной европейской махиной.

Заключение

Нет никакого смысла в идеализации режима прав человека и правового государства. Эти понятия сильно зависят от власти, рассеянной в обществе неравномерно, и могут оказаться совершенно несправедливыми, в особенности для тех, кто не принимает существующие правила политической игры. Может быть правдой и то, что универсальный характер этих идей является весьма проблематичным, поскольку мир полон различных и уникальных опытов, которые могут быть непригодными в дискурсе всеобщих прав человека и правового государства. Более того, передача полномочий разрешать споры между страной и гражданином посреднику – в судебные инстанции – может оказаться опаснейшей из ошибок.

Важно, однако, и то, что в ЕС эти понятия стали определенным механизмом регулирования политической власти. Граждане Союза, его дисциплинированные субъекты, способны ограничивать власть, что дисциплинирует их, в рамках дискурса о правах человека и с помощью правового государства в принятом власть имущими судебном порядке. Слом этой системы будет означать конец Европы, какой мы ее знаем. Эта система производит «истину», подтверждаемую хорошо устоявшейся судебной властью. Если достать эту истину из дискурса данной системы, то она превратится лишь в «большую, наглую ложь». Следовательно, легитимация политической власти – есть результат умоуправления (governmentality) производимой «истины» и взаимозависимости ее субъектов и объектов.

Российский пример демонстрирует противоположную ситуацию. Основой легитимации власти в российском варианте изначально является «истинная ложь». Российские власти изменяют закон, чтобы производить истину о себе и подавлять сопротивление, делая его незаконным. Дисциплинированный субъект в данном случае не имеет средств противостоять власти, кроме старых демократических инструментов сведенных властью на нет. Эта система, основанная на диктатуре несправедливого закона и легитимированная электоральной автократией, не может быть легитимной, ссылаясь на себя саму. Она основывается на формальной демократии и диктатуре закона и, следовательно, является формально законной в рамках собственного искусственного юридического порядка. Но российская власть не в состоянии пройти тест на легитимность в рамках демократии результатов и правового государства.

Список литературы

Andersen, S. & Eliassen, K., 1996. The European Union: How Democratic Is It? London: Sage.

Beetham, D., 1993. Auditing Democracy in Britain, Democratic Audit. London: Human Rights Center, University of Essex.

Blokker, P., 2010. Democratic Ethics, Constitutional Dimensions and ‘Constitutionalisms’. In: Febbrajo, A. & Sadurski, W., eds. Central and Eastern Europe after Transition: Towards a New Socio-Legal Semantics. Farnham: Ashgate, 73-97.

Brady, H. E., 1999. Political Participation. In: J. P. Robinson, P. R. Shaver and L. S. Wrightsman, eds. Measures of Political Attitudes. San Diego, CA: Academic Press, 737-801.

Dahl, R., 2003. Polyarchal Democracy. In: R. Dahl, I. Shapiro and J. A. Cheibub, eds. The Democracy Sourcebook. Cambridge, MA: Massachusetts Institute of Technology, 48-53.

Dawisha, K., 2010. By Hook or Crook: was the authoritarian moment in Russia as early as the 1999-2000 elections? Working Paper. Washington, D. C.: The 2010 Annual Meeting of the American Political Science Association. Available from: http://ssrn.com/abstract=1659863 [Accessed 10 October 2010].

Donnelly, J., 1999. The Social Construction of International Human Rights. In: T. Dunne & N. J. Wheeler, eds. Human Rights in Global Politics. Cambridge: Cambridge University Press, 71-102.

Foucault, M., 1984. Space, Knowledge, and Power. In: Rabinow, P., ed. The Foucault Reader. New York: Pantheon, 239-256.

Holden, B., 1993. Understanding Liberal Democracy. New York: Harvester Wheatsheaf.

Kahn, J., 2006. The Search for the Rule of Law in Russia. Georgetown Journal of International Law, 37, 353-409.

Kailitz, S. & Umland, A., 2010. Why the Fascists Won’t Take Over the Kremlin (for Now). A Comparison of Democracy’s Breakdown and Fascism’s Rise in Weimar Germany and Post-Soviet Russia. Mscow: Publishing House of the University – Higher School of Economics.

Marquand, D., 1979. Parliament for Europe. London: Jonathan Cape.

Myagkov, M. et al, 2008. The Forensics of Election Fraud: Russia and Ukraine. Cambridge: Cambridge University Press.

Myagkov, M. & Ordeshook, P., 2008. Russian Elections: An Oxymoron of Democracy. VTP Working Paper N 63. Available from:

http://www.vote.caltech.edu/drupal/files/working_paper/vtp_wp63.pdf [Accessed 29 September 2010].

Phillips, A., 1999. Which Equalities Matter? Oxford: Polity Press.

Přibáň, J., 2009. The Self-Referential European Polity, its Legal Context and Systemic Differentiation: Theoretical Reflections on the Emergence of the EU’s Political and Legal Autopoiesis. European Law Journal, 15(4), 442–461.

Přibáň, J., 2010. Constituting the Heterarchy of European Constitutionalism in the EU’s New Member States. In: Febbrajo, A. & Sadurski, W., eds. Central and Eastern Europe after Transition: Towards a New Socio-Legal Semantics. Farnham: Ashgate, 13-33.

Raz, J., 2002. The Authority of Law: Essays on Law and Morality. Oxford: Oxford University Press.

Shpilkin, S., 2009 – Шпилькин, С., 2009. Статистическое исследование результатов российских выборов 2007-2009 гг. (Statistical Study of Results of Russian Elections in 2007-2009). Троицкий вариант, 40, 2. Available from: http://trv-science.ru/2009/10/27/statisticheskoe-issledovanie-rezultatov-rossijskix-vyborov-2007-2009-gg/ [Accessed 10 October 2010].

Wiener, A., 1998. The Embedded Acquis Communautaire: Transmission Belt and Prism of New Governance. European Law Journal, 4(3), 294–315.

Wintgens, L. J., 2001. Sovereignty and Representation. Ratio Juris, 14(3), 272-280.

Реклама

Об авторе Alexander Kondakov

Исследователь, Общество и право (ЦНСИ), Санкт-Петербург, Россия
Запись опубликована в рубрике право с метками , , , . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s