Растревожить гендерный муравейник

Новые конфигурации политики после Джудит Батлер

Александр Кондаков

Выступление, обсуждаемое 16 июня в "Петербургском философском
кафе" и прочитанное 20 июня на Философском факультете СПбГУ
(видео).

Современная политическая жизнь России и многих других стран мира заставляет все чаще задумываться о теориях протеста и революции. Впрочем, протесты не были редкостью и на протяжении всего 20 века, и 19, и многих предшествующих. И, тем не менее, нельзя сказать с определенностью, что характер протеста остается неизменным.

Для Маркса, любое движение против существующего порядка – простая закономерность исторического развития. Он считал, что конфликт между классами неизбежен и в любом случае приводит к революции, солидаризирующей пролетариат вокруг идеи освобождения от буржуазного угнетателя, также как однажды буржуазия восстала против аристократии. Пожалуй, Маркс недооценивал капиталистов, которые смогли на долгие годы удержать власть, подкармливая «низшие классы» деньгами и идеологией потребления, чтобы эти деньги тратить. Эта ситуация возымела обратный эффект – на протяжении многих веков люди жили в нищете, угнетаемые властью правителей, но даже не задумывались о протесте. Однако вкус к «хорошей жизни» потребителя, наряду со многими другими обстоятельствами (наблюдаемое неравенство хорошей жизни), заставлял все большее количество людей полагать, что возможно жить еще лучше: относительная депривация (относительное лишение) производила страдания из разряда символических. Люди вдруг осознавали себя лишенными того, что стало казаться естественным иметь: прав человека, равенства, справедливости. Эти конструкты принялись воспроизводить свою логику протестов – страдание становилось основой для солидарности и производства угнетенных идентичностей: протест в логике политики модерна мог основываться лишь на коллективном единении страдающих групп и коллективном политическом действии, призванном разобраться с этим страданием.

На помощь угнетателям пришло право, экспроприирующее страдающие идентичности: многие страны мира вписали эти идентичности в законы, чтобы создать иллюзорный мир справедливости и всеобщих благ. Правительства использовали и широкое разнообразие других механизмов уменьшения рисков от последствий протестов: например, институционализация форм выражения протестного мнения – митинги, демонстрации, забастовки обзавелись традициями, правилами, установленным порядком. Сегодня сложно представить себе массовый протест без конкретных требований со стороны угнетенных, как пишет Батлер, составленных в список и таким образом, чтобы существующая власть могла их удовлетворить. Многие угнетенные получают даже свое представительство в парламентах стран мира: они голосуют за партии, которые мобилизуют их страдающие идентичности к каждым выборам, чтобы «бороться» в рамках существующей системы за их «права».

Но реальная власть заключена вовсе не в эти партии, нет ее и во многих государственных институтах, эта власть находится в той системе, которая заставляет любой политический субъект испытывать солидарность с существующими политическими силами, выражать свой протест в рамках существующих форм, наконец, культивировать собственную идентичность, которая и является наибольшей из возможных властей. В этом отношении любое политическое движение может рассчитывать лишь на относительные уступки со стороны государства, к которому апеллирует свои требования и на производство все новых ран несправедливости, из которых будут рождены новые солидарные идентичности угнетенных.

Важным моментом при этом является спорная, но стойкая риторика естественности происходящего. Права человека, ради которых устраиваются протесты, считаются естественными правами каждого, безотрывно связанными с человеком с самого ее рождения. Солидарность основывается на идентичности, то есть на сущностной идентификации человека с определенной категорией, (в данном случае) пораженной в правах: например, феминистские движения выдвигают требования от лица всех людей, подпадающих под категорию «женщина». Естественным кажется и выдвижение «рациональных» требований – требований, которые есть возможность удовлетворить, оставаясь в рамках существующей системы (угнетения!). Да и само понятие «революция» означало еще несколько веков назад «возврат к естественному состоянию» (от английского revolve, вращаться, возвращаться). Идеологи первых революций во имя прав человека считали, что существующий в то время порядок несправедлив, поскольку он отдалился от естественного, в котором человек свободен и наслаждается в полной мере своими натуральными правами (Джон Локк). Смысл революции соответственно состоял в том, чтобы вернуть, наконец, человека в это естественное состояние, в котором нет места угнетению, а свобода выражается в форме натурального закона, неотъемлемых прав человека.

И сегодня эта логика еще диктует свои правила игры. События последних двух лет в России, США, Египте, Греции и во многих других странах, где массовый протест вывел на улицы большие группы людей, показал, что протестанты находятся в постоянном поиске собственной идентичности. Если в США люди выбрали размытую категорию угнетенных – «99 процентов», то в России, например, велась активная формулировка солидарности в классовых терминах, приведшая к выработке эфемерной категории «креативный класс». Впрочем, и в том и в другом случае, такая солидарность встретила на своем пути ряд затруднений. Возможно, что рефлексия по поводу категоризации оказала негативное влияние на саму стратегию солидарности, превратив массу в разнородные, вяло организованные группы, не скрепленные никакой политической, эссенциальной или идентичностной общностью. Эти массы не только разнородны, они также с трудом формулируют свои требования, поскольку начинают понимать, что эти требования не могут быть удовлетворены существующей властью (Путин не может «уйти» сам себя – РФ; капитализм не может не эксплуатировать людей, воспроизводя неравенство, – США; существующая электоральная система Египта не может предложить адекватный выбор голосующим). Возможно, запрос на новую конфигурацию политики будет сформулирован этими протестными движениями. Возможно, – другими. Возможно, появилась потребность в изменении не только формы протеста, но и методов его ведения. Возможно, мир изменился, либо всегда был не совсем таким, каким он нам представлялся. Возможно, существуют аргументы в пользу иных способов политического участия.

Ответить на все эти сомнения я предлагаю Джудит Батлер, которая в своем анализе феминизма еще в 1990 году описала все эти затруднения в книге Gender Trouble[1]. Собственно, дальнейшее повествование будет строиться на рассуждениях Батлер, высказанных в указанной книге, и под конец затронет актуальные проблемы политического участия человека в жизни общества.

В своей книге Gender Trouble Джудит Батлер призывает по-новому взглянуть на пол и род (гендер), которые стали политическими основами солидарности феминистского движения. Свое видение этих категорий она противопоставляет их доминирующему концептуализированию в рамках бинарной оппозиции: женщина-мужчина или мужское-женское. Она предлагает увидеть, как мы на самом деле ведем себя в разных обстоятельствах, а не описывать, кто мы «на самом деле» есть. То есть ее взгляд описывает, как пол, так и род в терминах текучести и вариативности, которые могут обуславливаться контекстом. При этом контекст она видит в качестве одной из почти непреодолимых сил – род (гендер) перформативен, то есть категория подчиняет образ действий человека, а не человек вырабатывает категорию, чтобы описать свое поведение. Подход Батлер заключается в деконструировании того, что мы подразумеваем под категориями «пол» и «род», чтобы определить пути к новым способам достижения равенства, при котором люди не ограничены мужскими и женскими родовыми (гендерными) ролями. Эта задача не только и не столько философская, сколько феминистская. Следовательно, труд Батлер, посвященный критике феминизма, одновременно является вкладом в феминистскую теорию.

Феминизм ведет отсчет своей истории с Европейского освободительного движения за права человека. Уже в период Французской революции «женский вопрос» был поставлен на повестку дня. Движение суфражисток сформулировало «радикальные» на то время требования: женщины должны были получить право преподавать в университетах, работать и голосовать на политических выборах. Это движение, а также общий, формирующийся вместе, помимо и вокруг дискурс, основывал свои аргументы на категории «женщина» в качестве политического и правового субъекта. Батлер считает, что невозможно рассматривать женщин как единую и неделимую группу, хотя бы потому, что каждая женщина уникальна. К примеру, женщины могут происходить из разных классов, этнических или расовых групп, что значительно повлияет на их солидарность друг с другом. Скажем, этническая солидарность может оказаться сильнее родовой (гендерной) и потому феминизм упустит женщин определенной этничности, не учтя их запросы к существующему несправедливому порядку.

Однако феминистки второй волны нашли ответ на это противоречие, или так им казалось. Несмотря на возможное неравенство, внутри женского есть нечто, определяющее любую женщину, нечто, свойственное ей в самом непосредственном и эссенциалистском смысле. «Женщина – это матка», – заключила Симона де Бувуар. Батлер считает, что женщина не должна определяться в зависимости от своего пола, и уж тем более, в зависимости от репродуктивных возможностей ее тела. Во-первых, такой подход предполагает сексуализацию женщины, она становится объектом сексуального желания противоположного рода (гендера) по своей сути. Во-вторых, это исключает множество женщин из числа категории «женщина»: детей женского пола; «старух, которые не могут быть оплодотворены»; бесплодных женщин; женщин, не желающих иметь детей. Батлер строит аргумент на критике теории Юлии Кристевой, которая считала, что материнство возвращает женщине ее собственное тело и является символическим основанием женского, выражающимся в самом материнстве и способности к поэтическому восприятию мира. Батлер уличает Кристеву в эссенциалистской ловушке, которую она сама для себя построила: «Кристева концептуализирует этот материнский инстинкт так, будто он имеет онтологический статус, предшествующий патриархатному закону, но она не видит, что сам этот патриархат может являться причиной желания, которое он должен бы угнетать» (174) (то есть причиной желания, производящего «женщину», а не его следствием).

Батлер, основываясь на критике аргументов де Бувуар и Люси Иригарай, считает, что род (гендер) первформативен. Бувуар писала, что женщина – это лакуна для мужчины, вопреки которой он конструирует собственную мужскую идентичность. Иригарай также являлась адвокатом этой дихотомии, считая, что фаллогоцентричная экономика исключает женщин, тем самым производя мужчин в языке. Батлер отмечает, что обе теории предполагают существование женского, которое нуждается в собственной репрезентации, тем самым закрывая дорогу родового (гендерного) небытия. Вместо этого Батлер предлагает понимать род (гендер) как имеющий перформативный характер. Это означает, что род (гендер) производит серию эффектов: люди ведут себя таким образом, что воспринимается либо как женское, либо как мужское поведение. Мы ведем себя как мужчины и женщины, как будто это является некоей безоговорочной правдой о самой нашей сущности, неким фактом нашего бытия. На самом деле род (мужской и женский) – это всего лишь феномен, который постоянно производится и воспроизводится в серии повторений неких действий нами самими. Таким образом, сказать, что род перформативен – означает сказать, что никто не является тем или иным родом с самого начала. Нет никакой гендерной идентичности вне манифестаций собственного рода; … гендер перформативно составлен самими «выражениями» гендера, которые должны бы являться его результатом. Батлер считает, вслед за Виттиг, что повторяемые в языке конструкты, «производят эффекты реальности, которые, в конце концов, неправильно интерпретируются как «факты»» (115). Само тело, по Батлер, является производным от всех тех табу, которые тело исполняет (133).

Женский субъект не может пониматься как стабильный и неизменный. В этой связи, Батлер предлагает «радикальное переосмысление категорий идентичности в контексте отношений радикальной гендерной асимметрии» (11). Батлер считает, что если мужчины и женщины действительно существуют и являются столь разными, то никакого равенства достичь невозможно. Феминистки совершают ошибку, когда проводят такое разделение полов: это приводит их тому, что они считают мужчин своими врагами. «Попытка определить врага в единой форме является реверсивным дискурсом, который просто отражает стратегию угнетателя вместо того, чтобы предложить [решение проблемы]» (13).

В этом же смысле Батлер критикует Фуко. История гермафродита Геркулины, жившей в XIX веке, очень показательна. Она демонстрирует, как жесткая власть идентичности производит далеко идущие эффекты. Геркулина – гермафродит, имеющая половые органы как мужчины, так и женщины. До определенного возраста ее пол не был определен, ни ею самой, ни окружающими. Когда власти заставили ее жить по-мужски, быть мужчиной, Геркулина совершила самоубийство, оставив после себя дневниковые записи. Фуко посчитал, что Геркулина была счастлива в детстве, когда могла исполнять роль девочки, была счастлива в юности, когда ее сексуальное желание удовлетворялось с другими женщинами, то есть она была лесбиянкой. Власти посчитали, что Геркулина мужчина на основании того, что она испытывает сексуальное желание к женщинам. Фуко критиковал эту позицию, говоря, что гомосексуальное желание имеет право на существование. Батлер считает, что Геркулина никогда не была ни мужчиной, ни женщиной, следовательно, ее сексуальное желание, ни гомосексуальное, ни гетеросексуальное, ни бисексуальное – оно просто не укладывается в навязываемую модель и, более того, бросает вызов адекватности существования такой модели, которая предполагает наличие двух полов, сексуального желания вокруг этих двух полов и родовой (гендерной) идентичности, основанной на этих двух полах. Батлер считает, что данный порядок вещей не соответствует реальности и не имеет никаких (включая биологических) оснований. Пол – такой же социальный конструкт, как и род (гендер). Пол – это не решение проблемы репрессивной системы, но часть этой системы.

В этом она не согласна и с Фрейдом, который объяснял гомосексуальность тем, что в подсознательном гомосексуал отождествляет себя с противоположным полом, потому и желает сексуальных отношений со своим биологическим полом. Батлер считает, что пол является столь же сконструированной, культурной категорией, как и род (гендер), следовательно, никакого различия между двумя этими понятиями нет. Биологичность пола столь же эфемерна, как и сущность рода. Тела не могут означать никакой из полов, если не работает власть рода (гендера) над конструированием пола, а, значит, и пол, и род в равной мере сконструированы существующими властными дискурсами. Если в некоторых случаях противоречия несколько более очевидны, это, однако, не означает, что все прочие перформансы рода и пола могут быть подвергнуты столь же простой интерпретации. Поэтому Батлер считает, что необходима новая политическая стратегия борьбы, которая будет способна поставить под сомнение саму систему, воспроизводящую перформативность пола и рода, чтобы избавиться от несправедливой власти.

В понятом таким образом порядке, существующая политическая система не может предоставить успешные стратегии политического действия, если сами политические акторы преследуют цель построения справедливого общества. Батлер атакует аргументы феминисток, которые считают, что им необходимо создавать политические партии или вести себя как политическое движение. Политические партии, как и политические движения, как уже отмечалось выше, строятся вокруг идентичностей и иллюзии единства, производимой апелляцией к идентичности. Такие политические объединения должны иметь общие и четко сформулированные цели, но если не существует единой категории «женского», то не существует и никакого политического феминизма в этом духе. «Подчиняясь требованиям представительной политики, такой феминизм артикулирует стабильный субъект своей политики и, следовательно, становится непредставительным», поскольку большинство людей не подпадают под жесткие требования идентичности (5).

Батлер предлагает новую форму политики, которая не основывалась бы на идентичности или даже субъектности. «Если идентичности не были бы установленными раз и навсегда политическими силлогизмами, а политика не понималась бы как серия практик, основанных на постулируемых интересах, которые производят уже готовенькие субъекты, тогда новая конфигурация политики возникла бы на руинах старой» (149). Какова та новая политика, которую предлагает Батлер? Какое отношение к этому имеет культурное конструирование рода (гендера) и пола? В чем смысл для новой политики в перформативности идентичности?

Батлер пытается доказать, что может существовать такой феминизм, который был бы лишен своей родовой (гендерной) основы. В этом смысле первым шагом на пути могло бы стать невелирование рода (гендера) или пола как значимой категории. Сама дихотомия субъект/объект является искусственной и гегемонной разделительной чертой. Любой субъект, как считает Батлер, может быть сконструирован через постоянное повторение и «практику означения» (144). В этом смысле, любые субверсивные практики, подрывные практики, способные бросить вызов гегемонному порядку вещей, конструирующему политические идентичности и заставляющему их вести себя определенным образом, способны предать новое значение категориям, кажущимся естественными. Это предание нового значения и есть подрыв, субверсия. Это же и является постоянным политическим действием, которое способно изменить существующий несправедливый порядок. Субверсивное бытие, о котором говорит Батлер, должно практиковаться в повседневности, постоянно, чтобы быть успешной стратегией.

Политическое участие в современную эпоху активно брало на вооружение политику идентичности – солидарность групп гражданского общества строилась вокруг презумпции общих запросов участников, которые в свою очередь основывались на сущьностно необходимых потребностях представителей этих групп. Национальные, расовые и гендерные идентичности потребовали свои права, вновь основанные на солидарности вокруг самих этих идентичностей: все люди, причисляющие себя к той или иной социальной группе, солидарно требовали от государства уважения к их потребностям и удовлетворения их желаний. Государство реагировало на эти требования рационально: оно вписывало солидарные группы в свой дискурс – право. Так появились законы, порционно выдающие те или иные права (либо их отнимающие), конкретным классификациям человечества: это – для черных, то – для женщин, а третье – для геев. Батлер предлагает вести политическую борьбу при помощи исполнения (перформанса) субверсивных политических действий в повседневности. Такое политическое действие не предполагает ни солидарности (идентичности), ни коллективных политических манифестаций, ни выставления требований правительству. Напротив, такое политическое действие по своему характеру является индивидуальным, практикуемым каждую минуту своего повседневного существования и одновременно изменяющим существующую реальность практикой неисполнения предписываемых ролей. Постоянное повторение приведет, в конечном счете, к изменению мира. И новый мир, по Батлер, будет более справедливым потому, что каждый внесет своей повседневной политической деятельностью толику своего чувства справедливости в его основу.

Видео здесь: в двух частях

Новые конфигурации политики после Джудит Батлер from Философское Кафе/ on Vimeo.


Политическая онтология. 20.06.2012 (4/4) from Философское Кафе/ on Vimeo.

[1] Цитируется по изданию: Butler, J. 1990. Gender Trouble: Feminism and the Subversion of Identity. London: Routledge.

Реклама

Об авторе Alexander Kondakov

Исследователь, Общество и право (ЦНСИ), Санкт-Петербург, Россия
Запись опубликована в рубрике семинар, тексты с метками , , , . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

2 комментария на «Растревожить гендерный муравейник»

  1. Ну, хоть, по крайней мере, выложен текст. Можно что-то по нему сказать.
    Большой шаг вперед от видео. Слово сказанное и слово письма — разные вещи.

    • Видео-запись сделана на политической онтологии, секции летней школы, которую делала Екатерина Наумова. Там у меня было только 15 минут. В Философском кафе я говорил почти час, а потом еще 2 часа обсуждали! Этот текст — выступление в ФилКафе (к сожалению, дискуссия не сохранилась).

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s